Юрий Башмет: «Пока люблю музыку — у меня нет возраста»
Маэстро — о детских предчувствиях, пророчествах экстрасенсов, выборе альта и о том, почему музыка сильнее всех потрясений.
24 января Юрию Башмету исполнилось 73 года. Уже много лет маэстро отмечает за дирижерским пультом все главные праздники: и Новый год, и день рождения, даже говорит, что это добрая примета.
Наш разговор начался «из-за такта». Накануне один из музыкантов Башмета рассказывал, как им приходилось выступать то на неустойчивом плоту, то на необитаемых островах, добраться до которых можно было лишь военными кораблями.
«Как вам не страшно было!» — вырвалось у корреспондента «Культуры».
«А чего бояться? С нами же Башмет», — невозмутимо ответил музыкант.
«Мне предсказали будущее»
— Юрий Абрамович, замечали, что на вас полагаются как на талисман?
— Да, давно уже. Часто приходится летать в самолетах, если там трясет или еще что, люди говорят: «Ну, если с нами Башмет, ничего не случится...» (смеется).
— В вашей жизни происходили необъяснимые события?
— У мамы была подруга, одинокая женщина. Она постоянно проводила время у нас дома. Как ни приду из школы — сидит на кухне, разговаривает. Даже папа в какой-то момент стал нервничать: что эта дама тут делает столько времени? А однажды мама мне сказала: «Юра, если тебе в голову приходит какая-то плохая мысль — ты лучше выйди». Я удивился: почему? «Дело в том, — говорит, — что наша соседка феноменально читает мысли, и ее помощью пользуются в «органах» на допросах. Она у нас поэтому и прячется».
— И что, соседка действительно читала мысли?
— Знаете, я не очень поверил, хотя — на всякий случай — начал выходить из кухни. А потом соседка составила мне что-то типа прогноза на будущее. Многое совпало, в частности, то, что я буду музыкантом. Она еще уточнила: ты никогда не погибнешь в катастрофе — авиационной или какой-нибудь еще... Вроде бы и тут не обманула. У меня были по-настоящему опасные моменты. Однажды во время полета в Германию на «Боинге» начали сигналить какие-то приборы. Все были в шоке, но, к счастью, обошлось. В другой раз загорелся двигатель, мы падали. А я все это время спал. Когда проснулся, стюардесса сказала: «Вы счастливый человек. Мы такой ужас пережили. За счет падения двигатель погасили, а на втором долетели».
Оркестр как увеличительное стекло
— Вы никогда не объявляете заранее программу концертов по случаю дня рождения. Некоторые считают, что там зашифровано что-то вроде предсказаний Тамары Глобы.
— Ничего мистического (улыбается). У нас со Всероссийским юношеским оркестром большой репертуар, мы могли бы на 24 часа зарядить. Но я в последнее время поставил себе задачу исполнять произведения впервые для себя. Этим и занимаюсь, но так, чтобы не шокировать публику и в то же время не расслаблять.
— Доброй традицией стало выступление Всероссийского юношеского оркестра на вашем дне рождения.
— Представляете, этому коллективу уже 14 лет... Недавно пришел на репетицию и узнал только пятерых музыкантов, все остальные — новые. У нас регулярно проходят прослушивания, мы отбираем лучших, недавно прошло обновление состава. В этом году, например, появилась маленькая девятилетняя гобоистка... Жизнь продолжается. А заниматься с молодежью — дело серьезное. Оркестр — это как увеличительное стекло для музыканта. Здесь учишься не только слушать, видеть, уметь общаться с коллективом, но и понимать свою роль в этой жизни.
— Приятно видеть за вторым пультом вашего внука, Гранта Башмета.
— Да, я и сам рад: Грант вырос в отличного музыканта. В этом году он поступил в Консерваторию, но сам решил служить в армии и теперь играет там в оркестре. Командование разрешило внуку приходить на концерты Зимнего фестиваля. Мне очень хотелось, чтобы Грант выступил в форме. Но, к сожалению, это невозможно: играть на скрипке в погонах неудобно.
«Из одного такта Баха можно написать семь шлягеров»
— Как удается говорить на одном языке с молодежью? Они же, наверняка, больше ориентированы на современную музыку, а не на классику?
— А что мешает любить и классику, и современную музыку? Так устроено, что молодежь всегда попадает под влияние эмоции, отрицающей то, что было раньше. Поэтому очень важно, чтобы тот, кто демонстрирует новое направление, обладал хорошим вкусом, причем на базе академического образования. Как-то я с Лайзой Минелли общался, она говорила: для меня классика — это жизнь. А однажды в Гонконге я оказался на концерте группы «Роллинг стоунз» и обедал вместе с Миком Джаггером. Полтора часа мы с ним говорили о Шуберте... А потом Джаггер три часа носился по сцене... (Кстати, меня удивило, за кулисами находился такой же ансамбль на подстраховке. Если бы что-то произошло, включился бы ансамбль из-за кулис...)
— Не думала, что Джаггер — специалист по Шуберту.
— На самом деле, джаз и поп-музыка эксплуатируют классику. Вот я — не композитор, но если возьму один такт из Баха, например, обещаю, что сочиню семь песен, взяв баховские интонационные обороты...
— В молодости вы занимались современной музыкой... В этом году исполнилось полвека с того момента, как вы записывали пластинку с группой «Цветы».
— Меня на эту подработку позвал однокурсник. Честно сказать, происходящее на студии тогда казалось мне немножко доморощенным. Москва была сильнее в джазе, а в плане рока отставала от Вильнюса или Львова очень сильно. Помню, была там классная песня «Звездочка моя», она мне понравилась. Денег за ту запись мне не заплатили, а через много лет я летел из Парижа в Москву и со мной сидел Стас Намин. Он предложил поучаствовать в каком-то его проекте, но я отказался. Сказал: заплатишь за пластинку — буду заниматься следующим проектом. Стас так изумился: «Боже мой, так это был ты!» Он даже не помнил, что это я принимал участие в записи.
— Вы же были битломаном в молодости?
— Еще каким. Когда «Битлз» распались, это стало трагедией: казалось, что у меня нет больше цели в жизни. Брат Женя спас меня тогда, подсунул записи группы «Кровь, пот и слезы» и «Чикаго», это был джаз-рок. Мы попробовали сыграть со своим ВИА — и успех был колоссальный. А потом в Киеве объявили конкурс к столетию Ленина, я принял участие и притормозил в джаз-роке. С тех пор всегда говорю, что Чайковский со своей «Шестой симфонией» и Ленин одержали победу над джаз-роком и «Битлз».
Исповедь и «проскоки в космос»
— Вы всегда очень трепетно говорите о Чайковском, особенно о «Шестой симфонии». Как-то сказали, что еще будучи школьником послушали и «все поняли». Что поняли?
— Шестая симфония Чайковского — это исповедь, в которой Петр Ильич себя открыл. Он не постеснялся прямо разорвать на себе рубашку: «Вот она, душа». Эта музыка удивительна тем, что в ней дан самый мощный диапазон состояний человека: есть сомнения, есть трагедия, есть размышления, есть легкость. Поэтому хочется любить и эту музыку, и Петра Ильича, и жизнь в итоге.
— В этом году отмечается 135 лет со дня рождения Прокофьева. Музыка этого композитора будет звучать в «Зимнем фестивале»... а у вас есть какое-то личное отношение к Прокофьеву? Кажется, вы сосед композитора.
— Да, мне принадлежит участок по соседству от дачи Прокофьева. С этим участком связана интересная история. Ростропович в свое время начинал учиться у Прокофьева композиции. Однажды он приехал на Николину гору к дирижеру Самуилу Самосуду и застал там Прокофьева: тот любил прогуливаться по участку и часто доходил до Самосуда. Ростропович так насел на Прокофьева, что тот написал на салфетке: «Обязуюсь написать произведение для Ростроповича». И выполнил обещание — существует концерт для виолончели с оркестром. Гениальный, но тяжелый для восприятия. Вот тот участок, который принадлежал Самосуду, потом я купил.
Сергей Прокофьев — великий, но неровный композитор. Есть у него бесспорные хиты, такие как «Ромео и Джульетта», а есть менее бесспорные. Что поделать, даже у Баха не все на уровне Баха, и у Моцарта тоже. Но что меня удивляет — это как Прокофьев осмелился взяться за «Ромео и Джульетту», зная, что Чайковский уже все написал... И ведь как получилось.
— От чего зависит, что какие-то вещи в музыке становятся хитами, а какие-то — нет?
— Если говорить откровенно, сколько симфоний знают у Моцарта? Ответ — всего две: Сорок первая и Сороковая, которая была на рингтоне у телефона «Нокиа». У Шуберта знают, в лучшем случае, Третью, Пятую и, конечно, «Неоконченную». У Чайковского исполняются Пятая и Шестая симфонии. А где Первая, где Вторая? Так сложилось.
Мне кажется, в определенные моменты великий композитор выходит за рамки формы и вдруг высказывается на короткий период предельно откровенно. Слушатели ценят эти «проскоки в космос», поэтому такие произведения в истории исполнительского искусства становятся шлягерами в хорошем смысле слова. Сороковая Моцарта, Третья Бетховена — они поэтому чаще всего исполняются, потому что там есть проскоки в космос, люди чувствуют это и спасаются этой музыкой в минуты разных потрясений.
Продолжение, а не точка
— Вы удивительный рассказчик. Несколько лет назад на вашем дне рождения цитировались рассказы о вашей жизни. Казалось, это задел на новую книгу. Но книги все нет.
— Все никак не могу собраться. Первая книга вышла после уговоров, и с тех пор многие описанные истории получили неожиданное продолжение — хватит на новую книгу. Но если начать писать, к моменту окончания опять возникнут новые события. Может, стоит пойти путем Галины Вишневской — заканчивать главу там, где нет продолжения. Подумаю.
— Когда наступили непростые времена, всех нас очень поддерживало то, что каждый год вы неизменно давали концерты и на Новый год, и на день рождения. Эта стабильность успокаивала.
— Даже когда меня не будет — ничего не случится, если мое дело будет продолжаться. Музыка — вне политических потрясений, она гораздо продолжительнее смен курсов, всяких войн. Невзирая на то, что где-то отменяют русскую культуру... мы этому не уподобляемся и исполнять, например, Бетховена, не перестали.
— Сказалась ли на вас культура отмены? Тяжело ли привозить иностранцев на фестивали?
— Знаете, иностранцы ведь совсем не прочь у нас выступить. Проблема в том, что они потом боятся возвращаться, потому что дома их могут оставить без работы. Так, например, произошло с одним гостем нашего фестиваля. Он выступил в Москве, а по возвращении в Берлин филармония не продлила с ним контракт... Не боятся приезжать те музыканты, которые работают в частных организациях. А если говорить о том, что поменялось, то многие музыканты переориентировались на Китай. Допустим, хотим мы кого-то к нам позвать и не можем: человек в Китае.
— Ваш концертный директор говорит: у Юрия Абрамовича каждую неделю новый фестиваль. Понятно, что выход на сцену стал работой, рутиной. Как при этом сохранить ощущение праздника?
— Когда я выхожу на сцену — то устремляюсь к празднику. Наверное, я люблю музыку (смеется), поэтому люблю репетировать, люблю погружаться в мир композитора. Это до сих пор меня трогает. Исполнитель музыки — это проводник между композитором и слушателем. Если сам не любит музыку, то ему не удастся обмануть слушателя. А для того чтобы слушатель получил удовольствие, он должен себя ощутить соавтором, соисполнителем.
Меня очень радует чувство, что дело продолжается, что каждый день начинается что-то новое. Что передо мной стоит творческая задача — дотронуться хотя бы до одной нотки, попасть в суть, заложенную автором. Пока это получается — жизнь бурлит. Когда меня спрашивают, сколько мне лет, я даже не сразу могу сообразить и сосчитать. Придумал даже такую формулировку: пока я люблю музыку — у меня нет возраста.
Фото: АГН «Москва»: Артур Новосильцев, Сергей Киселев, Ярослав Чингаев