Богу неважен результат, Богу важен наш вектор, зазор между тем, что ты есть, и кем стараешься быть, – Петр Мамонов

«Парсуна» — авторская программа на канале «СПАС» председателя Синодального отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ, главного редактора журнала «Фома» Владимира Легойды.

Здравствуйте, уважаемые друзья, мы продолжаем писать парсуны наших современников. И сегодня у нас в гостях Петр Николаевич Мамонов.

Да, здравствуйте.

…это вы?

Наконец-то вот я добрался.

Это вы.

…до вас.

Петр Николаевич, мы с вами поговорим… пойдем по окончанию молитвы Оптинских старцев, это части нашей программы, помните: «Научи меня молиться, верить…»

Да.

Вот мы начинаем с веры: вера, надежда, терпение, прощение, любовь. И перед тем как мы начнем говорить о вере, я хотел вас попросить, это такая традиция у нас в программе, я всегда прошу гостя ответить на вопрос: кто вы? Вот здесь и сейчас, сегодня как вы на него отвечаете?

Я как-то разучился вот ловко отвечать, поэтому, может быть, я буду долго или очень коротко, не знаю, как получится. У меня была такая мысль, когда я занимался — и до сих пор это делаю — театральными всякими проектами, у меня была такая мысль сделать такое шоу: встать на сцене молча, неподвижно и полтора часа простоять. Это очень трудно сделать, тем более актеру, вот она сцена, зал, что будет: будут яблоками кидать тухлыми или будут аплодировать, или будут кричать…

Или уходить будут.

Или… да уходить вряд ли, будут ждать, чего будет, а ничего не будет. Поэтому, видите, я вдруг вспомнил это, это приближается к ответу на ваш вопрос. А вот кто я? Понимаете, вот смотрю иногда свои прошлые какие-то интервью, спектакли, вот эти песни ранние — это я? Вроде я. На самом деле, это какой-то другой совсем парень. У меня спрашивают: «А как вы вот?..» Я говорю: «А я не помню, в общем-то». И с другой стороны, лежишь вот утром, когда только проснулся, и я вспоминаю, как я в четыре года лежал, повернувшись к стенке, и меня часто пронзала даже, не посещала, такая мысль, что вот это я, я, я, я даже шептал себе: я, Петя, Петя, Петя. И вот следующая мысль была, что я, такой вот я лежу и этот мир, и я умру — и все будет, а меня не будет. И вот когда просыпаюсь сейчас утром, это прямо было сегодня, перед тем как ехать к вам, проснулся и вспомнил почему-то, как я лежал маленький, и вот я думаю: разница есть между мной тем, четырехлетним и нынешним? Вроде бы огромная разница, а на самом деле, ее почти нет. Вот видите, как я долго отвечаю, но мне это интересно очень. И вот я вижу, что человек — это луч, начало есть и нет конца, и вот это ощущение вечности и в маленьком Пете, и вот сейчас, который я сижу, и вот все это вместе, рядом как-то, все это — один-единственный. Как же ответить? Я, если я есть какой-то подлинный, то я — Божий, Божие создание, наверное, вот это чувство причастности, понимаете. Ведь любая душа, она христианка, потому что она создана, все созданы Богом — и Чикатило, все созданы Богом, все. И вот мы сейчас сидим, и не только Господь наш Иисус Христос рядом стоит, но в каждом атоме воздуха — Бог. И вот это поразительное какое-то чувство. И вот, с одной стороны, кто такой я, а с другой стороны: да при чем здесь я? Понимаете, если я как-то вот это в себе возгрею и увеличу, вот тогда и буду я. Извините, я долго, ладно?

Мы не торопимся.

Да, я долго. Потому что ведь, понимаете, мы подчас, я подчас забываю, что нам обещано. А нам обещано, что будет четыре жизни, то есть первая в утробе матери, вторая здесь, третья — душа без тела после смерти, а потом нам будет дана новая плоть и будет дано каждому только его, специфически чисто его имя, только его, вот не Петр, Петров много, а именно мое имя. И вот, понимаете, то, что от меня осталось, вот эта щепоть, когда стряхнется все, что вот это все: тельце, шкурка — останусь я, и вот это будет центрообразующей силой новой плоти, то есть какой я по сути, будет новая плоть. Поэтому какой я и кто такой я — я узнаю, но только тогда, вот это буду я. Вот к чему мы, оказывается, какие обетования. Поэтому я, я, я — да откуда я знаю, я стараюсь учиться и до сих пор учусь, и не научился практически ничему, стараюсь жить не по чувствам, а по закону. Потому что чувства могут быть разные: вышел, солнышко светит — одно чувство, снег завалил все — другое чувство, упал, споткнулся, ногу сломал — третье чувство, по чувствам жить нельзя, мы это понимаем, надо жить по закону. И вот если мы начинаем, я начинаю жить по закону, я все больше и больше ощущаю и двигаюсь к тому, что есть истинный я, полагаю я так.

А почему вы говорите: «по закону», а не по благодати?

А потому что благодать — это… какой бы вам пример, чтобы было понятней…

Какой-то новозаветный лучше.

Нет, зачем, из нашей жизни. Это, понимаете, благодать — это что такое, это нетварные Божественные энергии. Вот солнце светит, а мы сидим под крышей, солнца здесь нет, а если мы выйдем — на пол-лица у нас солнце, загорать будем долго — сгорим, кожа слезет, будем сидеть в подвале мрачном, тихом и сыром, без солнца совсем — будем беленькие совсем, покроемся плесенью, вот что такое благодать. Благодать — это солнце, которое всегда светит, Господь, Он всегда светит, этот солнечный шар, всегда, ночью я сплю лежу, а Он светит. Поэтому благодать — это только то, в какой мере я вышел на этот свет, вот и все. Поэтому я, откуда я знаю, кто такой я? Вообще, это начало премудрости — познание себя, видение своих грехов как песок морской, что я вообще такой вот Петя знаменитый, что останется? Ну, может быть, несколько стихотворений останется, может, останется фильм «Остров» и то… Вот и все, а жизнь прожита — семьдесят лет.

ВЕРА

А вот скажите, Петр Николаевич, мы сейчас уже в первую тему заходим — «Вера». Апостолы Андрей и Петр, Евангелие от Иоанна нам говорит, подходят ко Христу, и он им задает вопрос: «Что вам надобно?» Вот это же и нам вопрос, то есть самый главный вопрос, который Господь нам задает: что ты хочешь?

Отличный вопрос.

Как вы на него сейчас отвечаете?

Отличный вопрос. Можно — нельзя, понимаете. Подходит бабушка, говорит: «Батюшка, благословите внуку подарки купить, можно?» Наш любимый отец Дмитрий остроумно говорит: «Нельзя» — и не купила. Священник работает, он говорит, шлагбаумом: можно — нельзя, понимаете…

Да, Он же и вас спрашивает, и меня спрашивает: что ты хочешь?

Вот именно, вот именно.

Что вы сегодня хотите?

Понимаете, в чем дело… В разные периоды жизни я себе отвечал на этот вопрос очень по-разному. Началось все с детства, когда я не хотел ничего, когда я в четыре года просыпался, видел солнце, маму любящую — это все прекрасно, и я бежал по этой улице, под этот трамвай и остановить меня было нельзя, я бежал. Что я хотел — ничего, понимаете. Митрополит Антоний Сурожский нам пишет очень интересную вещь, что мы живем, перекатываясь из прошлого в будущее, мы не умеем жить этим моментом: вот что я хочу сейчас, что я хочу именно сейчас. Давайте я отвечу, что я хочу в данный момент.

Давайте.

Я хочу, чтобы вы меня поняли, я хочу, чтобы зрители меня поняли, не столько меня, а чтобы они поняли то, что понял я. А что же понял я? Я понял, что Бог — это вот всюду Бог, что нет такого, что вот сейчас я это, а это Бог… и поэтому что я хочу — да я хочу с Ним быть.

Но вы отвечаете, как апостолы, помните, они сказали: «Господи, где Ты живешь?» Вот это же удивительно: где Ты живешь…

Да, это тот же ответ, поэтому, понимаете…

Это про то же самое?

Апостолы когда-то давно, а люди одинаковы…

То есть сейчас все происходит?

И сейчас кто-то хочет Бога, а кто-то хочет от Бога справку получить, что «разрешаю», с печатью…

Подарок купить.

С печатью. Как ребенок маленький в коляске ночью кричит, а мама, просыпаясь, будит мужа и говорит: «Слушай, вот тебе справка, что если я буду мало спать, у меня пропадет молоко, дай ему». Муж встает, справку с печатью — и в коляску ему. Но это же смешно.

Но мы же, в основном, справку просим, да?

Да. Давайте, я отвыкаю от «мы» — я.

Да.

Да вы понимаете, в чем дело… Такая началась жизнь, что и мелочь, и самое крупное, всё — Бог, всё Господь. Поэтому что я хочу — да я хочу все я хочу от Него, все. Он мне, говорят, что это нельзя так делать, нельзя просить пыль у царя из его дворца, а я прошу, я говорю: «Господи, потерял очки, не могу найти, дай» — опа, вот очки. Вот позавчера случай, Привезли мне камаз огромный дров, из Смоленской области мне возят, там дешево, привезли. И у нас две горочки такие, и на второй горочке на лесной проселочной дороге застревает этот камаз. А снег был, метель и ни души в деревне. И он говорит: «Петр Николаевич, давай, чего-нибудь делай». Я пошел к узбекам, у которых был трактор, — нету трактора, звонить некому, иду, думаю: что же делать? А он такой добрый, хороший такой, Валера, и я говорю: «Валер, ну что?» Он говорит: «Я ничего сделать не могу», он застрял, никто там проехать не может, ну труба. Я думаю, что же делать, да у меня просто, я говорю: «Господи, помоги! Отец Николай, святые угодники! Давай, давай, помоги!» Иду, думаю: «Нет-нет-нет, Господи, Господи, давай-давай», и фары — едет трактор. Витя едет мой Мишин, который нам помогает, как раз он приехал чистить дорогу, говорит: «Да Николаич, сейчас мы вытянем!» И вот они шесть часов проколупались, туда-сюда его, он разгрузил пока, потом обратно его тоже тащить, какие-то взял он там десять копеек, этот Витя, мой друг… вот так. И все так, не то что в туалет пошел, там нету — и там, всё так. Но чтобы это понимание пришло, вот мы о вере говорим, да?

Да.

Чтобы это понимание пришло, в замечательном таком фильме одном, «Вердикт» называется, любимый мой актер Пол Ньюман…

Да-да-да.

…говорит такую фразу, что если веры не имеем, но будем поступать так, как будто бы имеем веру, то вера придет».

Придет, да.

Вот с трактором — это вот о том. Если я жил до этого старался своими щенячьими силами, маленькими, скромными такими, но все-таки старался, как червячок, карабкался, карабкался — вера придет. И я, когда иду и ничего нет, и непонятно, что делать, я верю сто процентов, что сейчас будет. У меня уже есть опыт веры, я уже сильно-сильно, бывало, просил Бога о более серьезных вещах, там от каких-то избавиться… Отцы нам что пишут, авва Аммон такой был в четвертом веке, жил в Египетской пустыне, говорит: «Четырнадцать лет денно и нощно я молил Бога, чтобы победить гнев». Это святые люди, египетские отшельники — четырнадцать лет, а что такое гнев? Раздражение. Вот вы меня поняли — не поняли или кто-то не понял — я раздражен сразу. Четырнадцать лет святой молился, поэтому… А то говорят: «Батюшка, молюсь-молюсь, никак». Говорит: «Сколько молишься?»  «Три месяца», — говорит. «Что-то ты, — говорит, — долго, головка не болит, нет? Смотри, а то заболеешь, передых сделай». Пятнадцать лет я у Господа просил, чтобы завязать там кое-какие вредные привычки, пятнадцать лет — и опять, год — и опять, год — и опять. Что делать — и опять. И только когда я сказал: «Господи, я не хочу делать этого никогда и буду изо всех своих щенячьих сил стараться этого не делать», — тогда Господь дал. Господь ревнив, Он хочет все наше сердце человека, вот это о том, о чем мы говорим. Вера — это всё сердце, это всюду Бог, это всегда Бог. Подчас бывает такая мысль: ну и ну, попал я, никуда, никуда, никуда нельзя в эти сласти, как я батюшке на исповеди там деревенскому своему говорю: «Батюшка, вот так и так». Он говорит: «Ну что ж вы, Петя…» Я говорю: «Очень сладко». Он говорит: «Сейчас сладко, будет горько». Вот он у нас мудрый-мудрый. И вот «сейчас сладко — будет горько» — мне прямо как штемпель.

Петр Николаевич, умом я понимаю: тысячу раз упал — тысячу раз поднимись, все, а мне нужно идти и передачу вести. И все такое, телеканал «Спас», и все, а я знаю, что я вчера делал, и я не могу…

Понятно, это очень останавливает.

И что делать?

Это очень останавливает перед совершением.

А если уже совершил?

Ну, если уже совершил, понимаете, это мысль горделивая, потому что мы всегда такие. Мы всегда такие, и никаких результатов не будет, понимаете, в чем дело. Мы же хотим ступенек каких-то, закон брошенного камня: то он или вверх летит, или вниз, никаких остановок нету — я вон достиг, вот это все, поэтому… Понимаете, очень важная вещь, недаром евангельские блаженства начинаются с чего? «Блаженны нищие духом». Что же это такое «нищие духом», давайте скажем нашим зрителям, то, что я вот понял: это что не имею ничего, вот благодать, мы стали, не имею никакой благодати, ни Духа Святаго, иначе бы, как один старичок, у него спросили: а что такое вера? Он говорит: «Вера? Ну как бы тебе сказать, ну, это когда горе скажешь: иди в море — ой, говорит, нет-нет, гора уже пошла! Говорит: нет-нет, стой, это я не тебе». Где наше, сказано: «что ни попросите в молитве, да будет вам», где это? Ничего нет.

Но с дровами же помогает.

Вот «нищие духом» — это когда ничего нету. Помогает… По-разному надо к этому относиться: помогает, потому что я святой, и я вот, молитва моя услышана, или — помогает по милости своей? Весь наш земной шар, все наши поступки, все наши помыслы, сердца, дела залиты милосердием Божьим. Милости хочу, а не жертвы, да?

Да.

Поэтому «не называй Бога справедливым, — пишет мой любимый Исаак Сирин, — Он милосерд, Он даже о демонах печется». Что такое сердце милостивое — когда возгорается оно любовью ко всякой твари: и к ненавидящим Бога, и к врагам истины, и о демонах, пишет Исаак Сирин, вот сердце милостивое. Я имею ли я это? Ну, в какой-то степени имею, я смотрю упомянутый выше фильм, который мы говорили до передачи Наума Коржавина — я плачу. Почему я плачу: от обиды, от злости, от того, что мне не дали — я плачу от сострадания. Значит, что это, значит, это милость Божия в меня вошла, вот маленьким кусочком, что я могу плакать, вот этим радостнотворным плачем, как отцы нам пишут: радостнотворным плачем. Хотя бы чуть, вот эти пять секунд, когда Наум Коржавин читает свои стихи, как он жил и как он живет, и как он прожил, как наши воины, вот эта война была страшная, и как они… И вот у меня слезы текут — иногда, бывает. Или показывают дочку Юрия Гагарина, вот просто показывают ее лицо, вот она сидит, она скромная такая, ничего не умеет играть, она сидит просто, и великолепный оператор секунд сорок держит просто камеру на ее лице — и я плачу. И вот, понимаете, о чем: и вот с этим лицом, а я тут буду рядом вот это делать? Я не могу. Я не могу, пока она смотрит. Прошел день — я могу. Значит, мне что надо — опять надо возгревать этим ли, тем ли. Поэтому крайне важно, что мы смотрим, что мы читаем, о чем мы думаем, это все входит в нашу душу кусочками, кусочками. Понимают ли нас, семья у нас… как бы сказать, необязательно сюсю-мусю, в одну ли сторону мы смотрим в семье все — и дети, и я, и жена, или отец занят, отец работает, отец закрылся, балдеет там, неважно что, пусть и работает — тише! Тише, папа работает!

Да, это моя история: «папа работает, да. Вы не видите — папа работает?»

Ну что это такое, это вот из той области, когда: «Маша, у меня там на огороде, помоги». — «Не могу, я в церковь иду». Это вот из той области, это вот дедушка и внук. Поэтому, видите, как, наша вера — это всегда. Еще я хочу о вере сказать, для меня очень важное, что как-то стало яснее. Сказано: «Вера без дел мертва». Сижу я в деревне, все у меня, работаю потихоньку, ничего вроде доброго я не делаю, думаю: а как же, надо какие-то дела делать. Приходит такое, что сейчас надо, волонтеры там, а я сижу…

До сих пор не волонтер еще.

Надо хоть пятьсот рублей кому-нибудь послать, а может, с этим больным ребенком обманывают, и вот это все. То есть думаю: какие же дела? И совершенно ясно Господь мне дает понять, опять же по своей милости: мои дела — это мои грехи, вот настоящие, подлинные дела веры: исправлять, корчевать свои все гадости, которые я прекрасно знаю, не надо обольщаться, я их прекрасно знаю. А то: «а может, это можно, а может…» —   нет, такого нет, я прекрасно знаю свои гадости. И вот мимо этого я пробегаю, значит, вера моя мертва…

НАДЕЖДА

Я когда готовился к нашей встрече, так получилось, что я в это время параллельно вернулся к Данте, к «Божественной комедии». Вот она после многих лет пришла в мою жизнь. Я ее сейчас перечитывал, какие-то делал лекции на эту тему. И мне очень мысль одна понравилась, я сейчас попытаюсь объяснить, почему я это соединил: ну, во-первых, вы много раз говорили о том, что с вами произошло в 45 лет, Данте тоже про это пишет, то же самое, причем на пике…

«Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу…»

«В сумрачном лесу», да, и он на пике тоже, у него все хорошо: 35 лет, он один из правителей Флоренции, но это бог с ним. Но мысль знаете какая: что ведь эта книга не только про каждого из нас, а еще про то, что мы по идее должны проживать вот этот путь из ада в рай каждый день. И если ты… вот мне кажется, это очень созвучно тому, о чем вы говорили, вы говорили, что опять вот это утомление наступающего дня, как оптинские старцы говорят. И вот мы просыпаемся утром — это вот новый день и он, в общем, наверное, начинается где-то в аду, потому что опять эти страсти, эти звери, и задача — к концу дня пройти этот путь и хоть чуть-чуть достичь этого рая. Вот вам близка эта мысль или нет?

Позволю себе, может быть, я вас неправильно понял, но здесь…

Может быть, я неудачно рассказал, да.

…опять такая история, что, понимаете, я как-то задал отцу Дмитрию вопрос, который меня сильно мучил, я говорю: «А как, что — об этом же, вот этот отрезок пути, спасение где находится?» Он мне, как всегда, очень мудро и четко ответил, объяснив мне все, он говорит: «Важен зазор, зазор между тем, что ты есть, и что ты, и кем ты стараешься быть»

Ну, между нами и Евангелием, в общем?

Пример конкретный, нет, не совсем так. Вы, наверное, знаете великолепно этот случай, зрителям расскажем. В одном монастыре жила братия, и позвали они Серафима Саровского, который был еще здрав в то время, чтобы он у них пожил. Пожил он у них недели две, собрался уезжать, и братия спрашивает его: «Старче, скажи нам, кто спасается у нас тут?» Он говорит: «Повар». А повар был неприятнейший тип, у него все пригорало, и он ворчал на всех, посылал всех подальше, и вообще с ним разговаривать никто не хотел, ну неприятнейший, самый неприятнейший, как он еще в монастырь попал, неизвестно. Они говорят: «Как это так, отче, — повар?» Он говорит: «Дай ему волю, он бы вас всех убил». Вот, зазор, понимаете?

У каждого свой.

Богу неважен результат, Богу важен наш вектор, зазор. Я говорю: «Отец Дмитрий, а как оценить, двинулся ты или нет, вот то, о чем вы говорите, как день прожит?..»

Я-то каждый вечер опять в аду.

«В раю я или в аду, как оценить?» — «Любая наша оценка, что мы оцениваем, что мы в аду, что в раю, она неправильная, это не то». Я говорю: «А кто оценивает?» — «Серафим Саровский». Картина оценивается на аукционе, то есть наши эти мысли о том, где я, спасаюсь ли я, их надо выкинуть из наших голов, понимаете, как ни странно это звучит. Наше дело — идти. Поэтому наше дело — идти. Я себя приучаю к такой мысли: если я день прожил и никому от этого не было хорошо, я день прожил зря. Попроще. Вот если никому. Вот день, день. Христианство. Мне кажется, я уже рассказывал это, ну, повторюсь, замечательный был случай. Встаю, у нас скважина и вода — много извести, для хозяйства годится, а пить скажем так, стремно, сушит рот и все, на почки там. Завалило дорогу у нас, нельзя выехать, мы обычно в магазинчике там недалеко, за десять километров, покупаем эту воду, пьем, для чая, для хозяйства, а тут кончилась и дороги нет, что делать? Родник в километре от нас есть, там тоже известь, но все-таки меньше, хоть как-то можно пить. Собрался утром, встал, думаю: так, надо сделать хорошее дело, в рай, все, давай, пойду, мужчина, жена, надо ее обеспечить. Беру две шестилитровые пустые банки, две взял, потом думаю: две, километр по снегу — нет, одну, ладно. Одну взял, все…

Полон решимости.

Иду, думаю: настоящий мужчина, сейчас мы женушке, значит, думаю: ну что, я-то ладно, обойдусь, а ей шесть литров принесу, пускай она на хозяйство, все. Иду, подхожу к роднику, думаю: так, шесть, а почему шесть, а я, все-таки я работаю, мне надо тоже подпитку какую, ну ладно: четыре с половиной ей, полтора себе отолью. Набрал воды, иду, думаю: а почему это полтора себе, а четыре с половиной ей, я все — и дом держу, и дом на мне, и я зарабатываю, и еду и все: напополам, поровну, все, иду, поровну, по три литра строго. Иду дальше, думаю: а вот вчера, дура, ездила, мимо магазина, могла купить, вот пусть она будет наказана, возьму-ка это все себе. Иду дальше, думаю: а Христос, Господь, вот я так думаю, вот Он рядом идет со мной — и что, Он ругает меня? Он просто плачет, что Петя так решил. Думаю: нет, все-таки, ну ладно, ну, думаю, по-честному, сколько я смогу, ладно, ладно: ну четыре себе, два ей — вот так, так и разделил. Двинулся я…

Петр Николаевич, вы прямо серьезно сейчас говорите?

Двинулся я…

Нет, вы мне скажите, вы прямо серьезно вот сейчас это рассказываете?

Конечно, конечно.

То есть это не метафора наших усилий, конкретный случай?

Это случай мой, и вот это христианство: два литра себе, а четыре ей — да (40:00) Все себе, ничего ей — это вот ад. Вот на два литра — рай, да. А почему рай, а что это такое рай — благодать посетит, я из своей темной комнаты высунул одну щечку на солнышко.

На два литра, даже меньше.

Даже меньше, но все-таки высунул и ушко мне согрело. Но если я раз, два, три, четыре, пять, то я уже умный, я хочу… Вспомните нашу утреннюю, вечернюю молитву: «Всади в сердце мое творити Твоя повеления и оставити лукавая деяния» — первая часть, «и получити блаженства Твоя» — вот мы эту вторую часть не очень внимательно читаем, значит: «всади в сердце творити Твоя повеления, чтобы получить блаженства Твоя», то есть это прагматичная очень вещь. Если я бы отдал ей всю бутылку, то я вечером так бы лег и с таким бы чувством, столько бы у меня было солнца в душе, а я это променял на… поменял вечное на временное. Что я? Дурак, я глуп. Но когда я на два литра все-таки купил солнца, я уже знал, что это такое, у меня уже чуть-чуть это было, с этим чуть-чуть я уже лег, я уже что хочу — я хочу больше, я хочу больше. А что значит больше: больше — это значит ближе к Богу, ближе на свет, а что значит ближе на свет — да исполнять Его заповеди, которые есть не строгие предписания, а которые, как Алексей Ильич наш любимый говорит, есть: Петя, не прыгай с пятого этажа — вот что такое заповеди — разобьешься. Не наступай на гвоздь острый, прямо из доски торчащий, не надо — вот что такое заповеди, это милость Божия нам. Я всю жизнь хотел не просто счастья, не просто удовольствия, я хотел блаженства, потому что с Адамом и Евой, как я уже говорил много раз и как отцы нам говорят, Адам и Ева в раю общались с Богом напрямую, как мы с вами, и вот это было блаженство, и вот это в генах у каждого из нас сидит, поэтому героин, поэтому водка, что не счастье — блаженство. И вот я пробовал-пробовал-пробовал и понял, что там этого нет. Где же оно есть, оно где-то должно быть. И вот Бог мне открылся, как я уже тысячу раз рассказывал, и у меня пошло это, пошло потихоньку, пошел опыт веры, я просил и получал, пускай вот так, крохи, пускай за эти 25 лет это было минуть десять, но я это помню. То есть нельзя рассказать вкус ананаса, его надо попробовать. Вот когда человек верующий попробовал, что такое Дух Святый — «прииди и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны», мы же молимся так…

Да.

Вот что это такое. И тогда всего меня это заливает, и я об этом помню. Я говорю: Петя, давай, давай, не дури, вот сейчас ты сделаешь то, что хочется сейчас, то, что сладко, вот эти, но ведь как ты будешь жить потом, вспомни, как это было, вспомни, как ты жил вот с этим и как ты жил вот с этим, и давай сравнивать, что это было, а вот что будет сейчас, эту бабу, эту… у кого что. Понимаете, ум надо включать, ум — страж сердца. Сначала ум. Вот наши все стоят, ну как же, сейчас по стакану, футбол, это же хорошо… Нет, браток. Нет, браток. Если можешь по сто грамм с друзьями — да выпей, конечно, но ты же не можешь, и ты же это знаешь, говорил я так себе. Теперь я могу выпить сто грамм сухого вина красного прекрасно, я отношусь к этому как к продукту, как к еде, а не как к кайфу, понимаете. Что это случилось — это Господь поменял, Господь же исцеляет грех, он не то что сейчас мы будем о терпении говорить, не то что терпит-терпит, не пьет, нет, это не то, это не то. В начале это может быть, это то, когда шаришь, а греха нету, грех становится небывшим. Хотел пить, а теперь все равно, стоит бутылка, ну и стоит.

Мы с вами перед программой стали говорить и упомянули Достоевского, и вы сказали, что вот нет, и готов объяснить почему. Вот я почему в этой теме, потому что для меня Достоевский — это про надежду, про очень большую надежду. Скажите мне, почему у вас нет?

Я вам скажу, у меня: конечно, я его любил очень сильно в юности, и особенно «Подросток» и вот эти всякие вещи. И конечно, я не могу сказать, что я не люблю Достоевского, подумаешь, кто ты такой, чтобы…

Ну, в этом что-то будет такое, да.

Да. Но у меня изменилось к нему отношение, скажем так. Хитросплетение помыслов рождает самомнение, самомнение рождает гордость, а гордость — помрачение ума.

У кого, у Федора Михайловича или у вас, кода вы читаете?

Вот такая схема нам святыми отцами рекомендована. Федор Михайлович — при всем уважении и глубочайшей любви — очень много там хитросплетения помыслов, вот этого всего выяснения психологии вот этой, вот этой психологии — мое кредо, вот это вот, вот это вот, посмотрите, посмотрите, и за этим его великое сострадание к людям пропадает как бы в тексте. У меня сейчас на первом месте Чехов Антон Павлович.

Вот это неожиданно совсем.

Да, вот те, которые… Ну, после Евангелия, конечно.

Нет, я понимаю, не сравниваем.

Я читаю в своей передаче Чехова уже много лет, несколько лет, прочитал почти всего. Начал я читать Чехова в радиопередаче с рассказов «На святках», «Святая ночь», «В ссылке», таких, христиански ориентированных вроде бы. Стал дальше листать, ну, штук 10–15 таких рассказов во всем Чехове я отыскал, потом стал искать дальше, чтобы что-то еще прочитать, смотрю, а все какие-то шуточки, все какие-то юмористические — отложил.

Но там не просто шуточки…

Подождите, извините. Отложил. Через пару лет опять попробовал и, вы знаете, стал читать все подряд и каждый рассказ, вот эта шуточка — «Хамелеон» привычный, в школе как нас изуродовали этим, то, что это все юмор: стоит этот полицейский, и он хочет, и тем чтобы было хорошо, и тем чтобы было хорошо. Он говорит: «А, собачка, да она, нет? ну нет, значит…» С таким глубочайшим состраданием к человеку это все написано, эти все картинки провинциальной жизни настолько четкие, гравюрно четкие, и всюду — потрясающая боль за человека, настоящее глубокое сострадание, не затемненное никакими размышлениями личными, никакой вот этой путаницы хитросплетения помыслов, все чисто, прозрачно, Христом полно все. Читайте Чехова, перечитывайте Чехова…

Но, Петр Николаевич, вот смотрите, повторяю, это потрясающе интересно, но, когда вы говорите про Чехова, а еще я помню, когда вы, допустим, удивительно говорите про музыкантов, которых вы любите и, наверное, за которых молитесь, и про Элвиса…

Да.

И вот когда я сравниваю, что вы говорите про Чехова и Элвиса, и Достоевского…

Это все то же самое.

Я понимаю. Но это ведь дело тогда не в Достоевском и не в Чехове, и не в Элвисе — это в вас, потому что все то, что вы испытываете, читая Чехова, я испытываю, читая один разговор Коли Красоткина с Алешей Карамазовым.

Пока.

Пока, ключевое слово «пока».

Поговорим лет через двадцать.

Дай Бог.

Не то что я с какой-то высоты, но именно, мне кажется, на эти годы я вас старше.

Безусловно, да.

Меняется.

Нет, конечно, было бы странно, если бы не менялось.

Меняется.

Но вы же можете потом вернуться к Федору Михайловичу на каком-то?..

Нет.

Почему вы так думаете уверенно?

Потому что…

А «Мальчик у Христа не елке» вы помните рассказ?

Там я…

А вы помните «Мальчик…»

Там я…

Петр Николаевич, вы помните рассказ «Мальчик у Христа на елке»? Маленький, короткий рассказ Достоевского.

Не помню.

А вы прочитайте его в «Золотой полке».

Я не буду это читать, потому что я это разлюбил…

Вы просто его не помните.

Я уважаю, но я разлюбил, потому что там постоянное «я».

ТЕРПЕНИЕ

Я сегодня утром прочитал, когда уже ехал, это Книга премудрости Иисуса, сына Сирахова: «Горе вам, потерявшим терпение, что будете вы делать, когда Господь посетит?»

Понимаете, в чем дело, — я опять за свое.

Это и хорошо.

Попроще. Амвросий Оптинский как говорит: «Без терпения нет смирения, а без смирения нет спасения». Вот и все. Терпение — это начало пути. Вот видите, какие простые формулы, сколько в них скрыто: «Без терпения нет смирения, без смирения нет спасения». Сложнейшая, многими богословами продуманная, выстраданная вот эта вещь — смирение. Как Исаак Сирин прекрасно пишет: «Смирение — риза Божества». Аж хочется молчать после этого. Посмотрите, терпение даже не столько, не побоюсь этого слова, предшествующих кресту физических всяких страданий, Он и уставал, а уставал Он так, что в бурю Он на корме лодки спал, вот как Он уставал. Вот, поэтому с чего бы начать, хотя бы с маленького, потерпеть хотя бы чуть-чуть, потерпеть ее, вот она такая, вот она жена, вот сорок лет с ней и никак она не меняется, ну неужели можно смотреть эту гадость американскую бесконечную, где кровищей все залито: ну, Олечка, ну ты же портишь свою душу — опять. Говорить… Да помолчи, помолчи, прими ее такая, какая она есть, люби в ней то хорошее, чего в ней полно.

А хочется поменять человека.

Хочется, да колется, браток, это ты отдаешь вот это, о чем мы говорили, вот этот солнечный свет за свое «хочу», надо всегда с этим сравнивать.

То есть это четыре литра твои здесь, да?

Конечно, сейчас я хочу, я хочу, значит, Господь, значит, я закрываю шторы, хочу, хочу, шторы закрыл, где я оказался — в тени, хорошо еще не во тьме, в тени пока что. Поэтому потерпеть, и Господь это быстро очень дает нам, потому что это самое главное и по нашей немощи, по нашей, по моей щенячьей немощи, это единственное, понимаете… Один попал на Страшный Суд к Господу, а Страшный Суд — это Господь и ты, и никаких сковородок, весов, ничего этого не будет, какой ты умер, вот и стоишь перед Иисусом Христом, который на Кресте, Которого палкой, Который вот это, перед Этим, Который кроткий, вот перед Этим, понимаете. И попал один, стоит. Господь ему говорит: «Смотри, ты вот и то, и то, и то» – ну, это притча, конечно, так не будет. «Ну вот и то, и то, и то». Говорит: «Да, господи, да, Госп